"Свернись в себя самого" Марк Аврелий
Пришла осень, пришли воспоминания.
Сайя снова решила попробоваться в прозе. И ничего бы у нее не вышло без Сайдира, который поправил ее кривой язык, добавил вступление, окончание и смысл рассказу, собственно, и сделал рассказ рассказом, а не каличной зарисовкой.
Итак, снова Инквизиция.
- Это конец, брат Палач.
- Брось, брат Петр… Ветерок, - сидящий у постели умирающего каратель сжал кулаки. – Ты выберешься.
- Не надо… - Петр закашлялся и, с трудом отдышавшись, покачал головой. – Ты сам знаешь, что я умираю. Не печалься, брат, я прожил долгую и счастливую жизнь, и теперь Господь зовет меня к себе.- Это конец, брат Палач.
- Брось, брат Петр… Ветерок, - сидящий у постели умирающего каратель сжал кулаки. – Ты выберешься.
- Не надо… - Петр закашлялся и, с трудом отдышавшись, покачал головой. – Ты сам знаешь, что я умираю. Не печалься, брат, я прожил долгую и счастливую жизнь, и теперь Господь зовет меня к себе.
Лучший каратель Святой Инквизиции молчал, глядя на Петра. Палач помнил его еще совсем мальчишкой, четырнадцатилетним послушником, которого приняли в Орден. Неизвестно почему, но сам Палач, которому в то время было уже больше четырехсот лет – после второй сотни он перестал считать – взялся за обучение новоприбывшего брата, и под руководством бессмертного карателя тот быстро вошел в четверку лучших, заняв третье место после самого Палача и брата Эммериха. Четвертое место занимала сестра Элишка, сестра Эммериха.
Уже в шестнадцать лет Петр получил особое прозвище, которого удостаивались далеко не все инквизиторы. Его, за невероятные скорость и ловкость, прозвали Ветром Господа, таковым он и оставался до пятидесяти пяти лет. После этого Петр перестал брать задания, но вплоть до самой своей болезни продолжал тренировать молодых братьев. И вот сейчас, в возрасте восьмидесяти лет, Ветер Господа умирает от уже известной Ордену, но пока еще неизлечимой болезни, и его учитель, который старше Петра на четыре века, но выглядит все так же молодо, как и шестьдесят шесть лет назад, сидит рядом и ничем не может помочь.
- Это несправедливо, - покачал головой Палач. – Я уже в пятьдесят начал разочаровываться в Ордене, а ты в восемьдесят все так же чист. Тебе бы быть бессмертным, а не мне.
- Это твое бремя, - слабо улыбнулся Петр. – Не огорчайся, лучше давай вспомним старые, добрые времена напоследок… помнишь, как мы отмечали мое совершеннолетие?
Палач невольно улыбнулся в ответ.
…- Эй, детка, может, заскочишь к нам на вечеринку?
Звук пощечины и сердитое цоканье удаляющихся каблуков.
- Вот Стерва Господа нашего, а? — ухмыляется лучший каратель Святой Инквизиции, потирает щеку и подмигивает побледневшему брату Петру, упорно делающему вид, что он - стена.
- Наверно, брат Палач, приглашение на празднование моего совершеннолетия стоило озвучить как-то по-другому, - робко замечает он. - Сестра Немезида, похоже, очень сильно обиделась...
- Да подумаешь, не очень-то и хотелось перед этакой ханжой рисоваться, - пожимает плечами Палач. - Пойдем, Ветерок, есть у меня для тебя один подарочек... А если честно, то целых три.
Лучший каратель Святой Инквизиции ведет ученика в свои покои, где уже ждут три монахини из ордена Святого Милосердия, попросту, организации, предоставляющей усталым после многочисленных сражений инквизиторам женскую любовь и ласку…
…Начинает светать, многочисленные коридоры и переходы монастыря пусты. Из покоев Палача до сих пор доносится женский смех и звон бокалов. Сестра инквизитор, входящая в четверку лучших, известная как Копье (а чаще как Стерва) Господа, нервно расхаживает по ближайшей галерее, делая вид, что патрулирует переход. Наконец, она слышит, что двери открываются. Спрятавшись за колонной, сестра замечает знакомую фигуру, которая, цепляясь за стену, ползет к своей келье.
- Брат Петр!
- А... Немезида, ты? Рад видеть... прости, я слегка пьян, - пояснять ему не требовалось, от юного инквизитора несло вином и женскими духами.
- Ветер Господа! – возмутилась сестра Элишка, она же Немезида. - Этот греховодник вверг в твою душу смуту! Всю ночь вы предавались грехам чревоугодия и разврата!
- Сестра, а ты что, подсматривала? - с пьяным добродушием замечает юноша.
На секунду бледное лицо инквизиторши окрашивает румянец.
- Да как ты мог такое подумать! Ты! Грешник! - на левую щеку Петра звонко опускается тяжелая ладонь сестры инквизитора.
- Прости, Стерва, ой, то есть Копье... - удар Немезиды подкосил и без того разъезжающиеся ноги юноши, и он тяжелым мешком оседает прямо у ее ног.
«Господи, прости и помилуй, - думает сестра-инквизитор, со вздохом поднимает брата Петра на плечи и тащит в свою келью. – Нашел, с кем пить. Палач. Извращенец, маньяк, грешник, прелюбодей, а как вчера он совершал постыдные деяния с теми монашками-шлюхами...».
При воспоминании о подсмотренной оргии что-то отзывается сначала в груди сестры инквизитора, а потом в животе и чуть ниже. «Грех, грех, грех, надо будет наложить епитимью сначала на Ветра, а потом и на себя, пожалуй, - Элишка вздохнула. - Хотя, для начала, придется его похмелять. В первый раз же так напился...».
Сестра-инквизитор, вздохнув, открывает бутыль церковного вина. Ветер все еще мирно храпит, но после такой ночи бокал вина не помешает и ей самой…
…На втором кувшине в келью врывается сам Палач.
- Где мой собутыльник? То есть, именинник.
- Спит. А почему вы, брат Палач решили искать его именно у меня?
- Потому что только ты подсматривала, как вчера мы развлекались с теми шлюшками из Ордена Милосердия, - нагло сообщает инквизитор.
- Да Вы! Вы!
- А, не кипятись, детка, давай-ка лучше выпьем, а то, вижу, сидишь тут одна, скучаешь...
Больше ничего не говоря, лучший каратель Святой Инквизиции разливает вино. Все еще кипя от злости, сестра инквизитор все же берет свой кубок. А потом еще и еще…
…Когда брат Петр смог открыть глаза, через туман похмелья он увидел странную картину. На полу сидел брат Палач, удобно облокотившись о стену, а над ним нависла сестра Немезида и очень активно что-то делала, засунув руку ему под рясу. Палача, похоже, все устраивало, и он блаженно улыбался. Потом сестра убрала руку, раскраснелась, взяла еще вина и внезапно заснула прямо у Палача на руках. На этом моменте, пьяный сон снова накрыл Петра, и он отключился…
…- Брат Палач, а за что вас так ненавидит сестра Немезида? - через пару дней спрашивает Ветер в перерыве между очередными тренировками.
- А черт ее знает, стерву эту, - безмятежно сосквернословил Палач. - После твоего дня рождения вообще какой-то кошмар начался. Чуть что — под ребра. Может, ее это заводит? Ты же с ней дружишь, тебе лучше знать.
- Понимаете, тот день рождения был... ну, в общем, сначала мне приснились вы и она... Потом сестра Немезида меня разбудила, и мы снова пили, чтобы избавиться от головной боли и слабости... мы много выпили! Очень много! А потом, кажется, целовались, — Петр покраснел. - В общем, мне стыдно подходить к ней.
- Я смотрю, мой мальчик и правда подрос, - расхохотался Палач. – Ладно, отставить разговоры! Меч в руки и вперед!..
- Хорошей мы были командой, - голос Палача дрогнул, и он сжал уже холодеющую ладонь Петра.
- Да, - улыбнулся Ветер Господа, - мы все…
Последний вздох сорвался со старческих губ, и Петр замер, уже невидящими глазами глядя на Палача. Каратель медленно сложил руки брата инквизитора на груди, закрыл ему глаза, а потом вдруг сделал то, чего не делал уже лет пятьдесят. Он поднял правую руку, перекрестился и, глядя на брата Петра, начал тихо проговаривать слова молитвы.
- Requiem aetemam dona eis, Domine,
et lux perpetua luceat eis. Те decet hymnus,
Deus, in Sion, ettibi reddetur votum in Jerusalem.
Exaudi orationem meam: ad te omnis саrо veniet.
Requiem aetemam dona eis, Domine,
et lux perpetua luceat eis.
Kyrie
Kyrie eleison.
Christe eleison.
Kyrie eleison…
Палач молился долго, а потом встал и вышел из кельи Петра и из здания монастыря. Замерев посреди двора, каратель запрокинул голову и подставил лицо падающим с почти белого неба крупным и искрящимся снежинкам…
Сайя снова решила попробоваться в прозе. И ничего бы у нее не вышло без Сайдира, который поправил ее кривой язык, добавил вступление, окончание и смысл рассказу, собственно, и сделал рассказ рассказом, а не каличной зарисовкой.
Итак, снова Инквизиция.
- Это конец, брат Палач.
- Брось, брат Петр… Ветерок, - сидящий у постели умирающего каратель сжал кулаки. – Ты выберешься.
- Не надо… - Петр закашлялся и, с трудом отдышавшись, покачал головой. – Ты сам знаешь, что я умираю. Не печалься, брат, я прожил долгую и счастливую жизнь, и теперь Господь зовет меня к себе.- Это конец, брат Палач.
- Брось, брат Петр… Ветерок, - сидящий у постели умирающего каратель сжал кулаки. – Ты выберешься.
- Не надо… - Петр закашлялся и, с трудом отдышавшись, покачал головой. – Ты сам знаешь, что я умираю. Не печалься, брат, я прожил долгую и счастливую жизнь, и теперь Господь зовет меня к себе.
Лучший каратель Святой Инквизиции молчал, глядя на Петра. Палач помнил его еще совсем мальчишкой, четырнадцатилетним послушником, которого приняли в Орден. Неизвестно почему, но сам Палач, которому в то время было уже больше четырехсот лет – после второй сотни он перестал считать – взялся за обучение новоприбывшего брата, и под руководством бессмертного карателя тот быстро вошел в четверку лучших, заняв третье место после самого Палача и брата Эммериха. Четвертое место занимала сестра Элишка, сестра Эммериха.
Уже в шестнадцать лет Петр получил особое прозвище, которого удостаивались далеко не все инквизиторы. Его, за невероятные скорость и ловкость, прозвали Ветром Господа, таковым он и оставался до пятидесяти пяти лет. После этого Петр перестал брать задания, но вплоть до самой своей болезни продолжал тренировать молодых братьев. И вот сейчас, в возрасте восьмидесяти лет, Ветер Господа умирает от уже известной Ордену, но пока еще неизлечимой болезни, и его учитель, который старше Петра на четыре века, но выглядит все так же молодо, как и шестьдесят шесть лет назад, сидит рядом и ничем не может помочь.
- Это несправедливо, - покачал головой Палач. – Я уже в пятьдесят начал разочаровываться в Ордене, а ты в восемьдесят все так же чист. Тебе бы быть бессмертным, а не мне.
- Это твое бремя, - слабо улыбнулся Петр. – Не огорчайся, лучше давай вспомним старые, добрые времена напоследок… помнишь, как мы отмечали мое совершеннолетие?
Палач невольно улыбнулся в ответ.
…- Эй, детка, может, заскочишь к нам на вечеринку?
Звук пощечины и сердитое цоканье удаляющихся каблуков.
- Вот Стерва Господа нашего, а? — ухмыляется лучший каратель Святой Инквизиции, потирает щеку и подмигивает побледневшему брату Петру, упорно делающему вид, что он - стена.
- Наверно, брат Палач, приглашение на празднование моего совершеннолетия стоило озвучить как-то по-другому, - робко замечает он. - Сестра Немезида, похоже, очень сильно обиделась...
- Да подумаешь, не очень-то и хотелось перед этакой ханжой рисоваться, - пожимает плечами Палач. - Пойдем, Ветерок, есть у меня для тебя один подарочек... А если честно, то целых три.
Лучший каратель Святой Инквизиции ведет ученика в свои покои, где уже ждут три монахини из ордена Святого Милосердия, попросту, организации, предоставляющей усталым после многочисленных сражений инквизиторам женскую любовь и ласку…
…Начинает светать, многочисленные коридоры и переходы монастыря пусты. Из покоев Палача до сих пор доносится женский смех и звон бокалов. Сестра инквизитор, входящая в четверку лучших, известная как Копье (а чаще как Стерва) Господа, нервно расхаживает по ближайшей галерее, делая вид, что патрулирует переход. Наконец, она слышит, что двери открываются. Спрятавшись за колонной, сестра замечает знакомую фигуру, которая, цепляясь за стену, ползет к своей келье.
- Брат Петр!
- А... Немезида, ты? Рад видеть... прости, я слегка пьян, - пояснять ему не требовалось, от юного инквизитора несло вином и женскими духами.
- Ветер Господа! – возмутилась сестра Элишка, она же Немезида. - Этот греховодник вверг в твою душу смуту! Всю ночь вы предавались грехам чревоугодия и разврата!
- Сестра, а ты что, подсматривала? - с пьяным добродушием замечает юноша.
На секунду бледное лицо инквизиторши окрашивает румянец.
- Да как ты мог такое подумать! Ты! Грешник! - на левую щеку Петра звонко опускается тяжелая ладонь сестры инквизитора.
- Прости, Стерва, ой, то есть Копье... - удар Немезиды подкосил и без того разъезжающиеся ноги юноши, и он тяжелым мешком оседает прямо у ее ног.
«Господи, прости и помилуй, - думает сестра-инквизитор, со вздохом поднимает брата Петра на плечи и тащит в свою келью. – Нашел, с кем пить. Палач. Извращенец, маньяк, грешник, прелюбодей, а как вчера он совершал постыдные деяния с теми монашками-шлюхами...».
При воспоминании о подсмотренной оргии что-то отзывается сначала в груди сестры инквизитора, а потом в животе и чуть ниже. «Грех, грех, грех, надо будет наложить епитимью сначала на Ветра, а потом и на себя, пожалуй, - Элишка вздохнула. - Хотя, для начала, придется его похмелять. В первый раз же так напился...».
Сестра-инквизитор, вздохнув, открывает бутыль церковного вина. Ветер все еще мирно храпит, но после такой ночи бокал вина не помешает и ей самой…
…На втором кувшине в келью врывается сам Палач.
- Где мой собутыльник? То есть, именинник.
- Спит. А почему вы, брат Палач решили искать его именно у меня?
- Потому что только ты подсматривала, как вчера мы развлекались с теми шлюшками из Ордена Милосердия, - нагло сообщает инквизитор.
- Да Вы! Вы!
- А, не кипятись, детка, давай-ка лучше выпьем, а то, вижу, сидишь тут одна, скучаешь...
Больше ничего не говоря, лучший каратель Святой Инквизиции разливает вино. Все еще кипя от злости, сестра инквизитор все же берет свой кубок. А потом еще и еще…
…Когда брат Петр смог открыть глаза, через туман похмелья он увидел странную картину. На полу сидел брат Палач, удобно облокотившись о стену, а над ним нависла сестра Немезида и очень активно что-то делала, засунув руку ему под рясу. Палача, похоже, все устраивало, и он блаженно улыбался. Потом сестра убрала руку, раскраснелась, взяла еще вина и внезапно заснула прямо у Палача на руках. На этом моменте, пьяный сон снова накрыл Петра, и он отключился…
…- Брат Палач, а за что вас так ненавидит сестра Немезида? - через пару дней спрашивает Ветер в перерыве между очередными тренировками.
- А черт ее знает, стерву эту, - безмятежно сосквернословил Палач. - После твоего дня рождения вообще какой-то кошмар начался. Чуть что — под ребра. Может, ее это заводит? Ты же с ней дружишь, тебе лучше знать.
- Понимаете, тот день рождения был... ну, в общем, сначала мне приснились вы и она... Потом сестра Немезида меня разбудила, и мы снова пили, чтобы избавиться от головной боли и слабости... мы много выпили! Очень много! А потом, кажется, целовались, — Петр покраснел. - В общем, мне стыдно подходить к ней.
- Я смотрю, мой мальчик и правда подрос, - расхохотался Палач. – Ладно, отставить разговоры! Меч в руки и вперед!..
- Хорошей мы были командой, - голос Палача дрогнул, и он сжал уже холодеющую ладонь Петра.
- Да, - улыбнулся Ветер Господа, - мы все…
Последний вздох сорвался со старческих губ, и Петр замер, уже невидящими глазами глядя на Палача. Каратель медленно сложил руки брата инквизитора на груди, закрыл ему глаза, а потом вдруг сделал то, чего не делал уже лет пятьдесят. Он поднял правую руку, перекрестился и, глядя на брата Петра, начал тихо проговаривать слова молитвы.
- Requiem aetemam dona eis, Domine,
et lux perpetua luceat eis. Те decet hymnus,
Deus, in Sion, ettibi reddetur votum in Jerusalem.
Exaudi orationem meam: ad te omnis саrо veniet.
Requiem aetemam dona eis, Domine,
et lux perpetua luceat eis.
Kyrie
Kyrie eleison.
Christe eleison.
Kyrie eleison…
Палач молился долго, а потом встал и вышел из кельи Петра и из здания монастыря. Замерев посреди двора, каратель запрокинул голову и подставил лицо падающим с почти белого неба крупным и искрящимся снежинкам…
@темы: Призраки, которые разговаривают, Творчество (зачеркнуто), Мои крылья